?

Log in

твари

Бог любил наблюдать, как твари божьи суетятся и выкидывают разные коленца, особенно если ткнуть неожиданно палкой в их муравейник. Шухер всегда начинался немыслимый, то грызть эту палку начнут, то молится ей, то в хозяйстве применят, а то и просто бывает нассут на палку сгоряча и успокоятся.

А больше ничем твари Бога и не радовали. Скучно ему было с ними. Изо дня в день одно и то же с небольшими вариациями, которые они называли прогрессом. Глупые твари, смех, а не подобия – думал Бог.

Но однажды Бог умер. Вышло это совершенно случайно, и даже как-то по-глупому. Одна из колоний шибко умных и крайне развитых тварей божьих испытывала в очередной раз какое-то сверхоружие, а Бог как раз проходил неподалеку, и возьми, да и заинтересуйся ни с того, ни с сего. А оно как даст! В принципе, умер он быстро, почти мгновенно и совсем не мучался, даже испугаться не успел. Твари божьи, чего и следовало ожидать, происшедшего не заметили, и даже не заподозрили ничего. Как жили себе так и живут дальше, и даже спокойней гораздо.

анекдот

Иисус идет по воде. Рядом с ним плывет один из апостолов, приговаривая:
- Зря вы это, учитель... Вода сегодня, как парное молоко!..

вдохновение

За окном кружил последний весенний снег. Уж хорошо бы, чтоб последний – думала Лизонька, задумчиво покусывая кончик ручки и глядя рассеянным взором сквозь немытое окошко. В принципе, Лиза уже давно привыкла, что за её окном постоянно что-то падает. Иногда это были просто атмосферные осадки в виде дождя, града или того же снега, осенью к ним прибавлялись листья, весной пыльца и тополиный пух кружились в воздухе. Да мало ли чему, вечно приспичит, падать, что ли, в этом мире? Кто-то там наверху, видно, очень любит эти прозрачные намеки на то, как бренна жизнь – догадывалась Лизонька. Ей было скучно, тоскливо и одиноко, ей хотелось писать стихи, но всякая мысль и рифма умирала у неё в голове от царящего там чувства бесплодной меланхолии.

Снежинки за окном всё падали и падали, а достигнув земли, превращались в темную слякоть, которую бесконечно месили многочисленные ботинки и колеса на улицах города. Вот и я также, как эти ажурные хрупкие пылинки, родилась где-то в прекрасной выси, и проделав краткий свой путь, вскоре превращусь в такую же грязь. И люди пройдут по мне, разнесут, растопчут, раскатают мою бедную глупую душу по всем дорогам и перекресткам – размышления Лизоньки выстраивались наподобие мелодического ряда, старой заунывной песни. Лиза закуталась в занавеску, как в шаль и стала в уме напевать эти тягучие мысли на разные лады. На языке вдруг явственно проступил давно забытый вкус свежего березового сока.
Эхом падения стук отзовется.
Скоро березовый сок
Из под коры, из под сердца прольется
Каплями рубленный слог.

Снегом и пеплом ранку замажу.
Боль убаюкаю вновь.
Вписано снегом, зачеркнуто сажей
Строфами рубленных слов

Я завершаю цикл падений,
Строчек бессмысленный бег.
Видно не время для стихосложений
Там, где так падает снег.

Дописав, Лизонька отложила ручку, удовлетворенно улыбнулась и вернулась к работе, мечтам об отпуске и будничным заботам.

дрёма

Этот город почти никогда не спит. Лишь иногда он словно прикрывает веки в полудрёме, укрывается серым одеяльным небом и баюкает своё рыхлое тело в межсезонном сплине. Вот и сейчас, город нахохлился, как воробей и будто додумывает старую думу.

А по реке идет лёд. Жёлтые корявые льдины, покрытые грязной коркой наста, сердито толкаются и неспешно плывут, наверное, к морю. Воздух свеж. С набережной веет озоном и прохладой, какая случается только в эти дни.

Глубоко под водой на самом дне реки проснулась старая рыба. Она широко зевнула, так что её челюсти свело на несколько секунд. Потом рыба лениво потянулась и стала всматриваться вверх, туда, где лёд, словно в калейдоскопе, двигаясь, складывается в причудливые узоры. Скрежет и скрип крошащихся льдин, проникая сквозь толщу воды, на глубине казался нежной и тихой мелодией, которая рыбе очень нравилась. И она снова задремала, как часто бывает в старости и с людьми.

Рыбе снился город, который она никогда не видела. Снились дома, улицы полные людей и машин, свинцовое небо, деревья с колючими голыми ветками. Рыба улыбалась во сне. Ей, старухе, казалось забавным, что она путешествует в городе, который даже не подозревает о её существовании. А где-то на поверхности город так же дремал, и ему грезилось, что он старая дряхлая рыба, которая смотрит со дна на последний в своей жизни ледоход и умиротворенно радуется приходу новой весны.

книга Бытия

В начале было слово. И слово было – livejournal. И понеслось оно по сети, давая утешение графоманам и кров сетевым писателям, которых к тому времени понаплодилось великое множество. Каждому дадено было по волшебной тетрадке, и каждый мог перенести в неё всё, что ему захочется. И потянулись со всего света сюда умельцы и бездари, трудоголики и лентяи, авторы и критики, а так же прочие любопытные и жадные до виртуальной буквы. И нареклись они лжеюзерами. И создали они русский интерфейс; кто тегом подсобил, кто переводом, кто глаголом зажжОг сердце неофита нечаянного. И стало лжеюзеров в сети так много, что образовали они свое сетевое государство, выработали свой язык, создали свою религию и свои законы. И зажили бы они счастливо, но только, как нет пророка в своем отечестве, так и тут без изъяна не обошлось. Не было в том государстве ни царя, ни иной власти, ибо презрели русские лжеюзеры Абьюзтим , а потому страшная кровавая демократия распространилась всюду, куда не глянь. Тогда, словно кара за Вавилонское столпотворение, обрушилась на livejournal напасть за гордыню его граждан непомерную. И посеялось тщеславие в сердцах многих лжеюзеров.

Страшная хворь – графомания поглотила livejournal. И стали возгордившиеся виртуалы творить буква за буквой массивы текстовые вокруг себя, восполняя в виртуальном пространстве дефицит жизненного содержания. И каждый возомнил себя Писателем и повел свои войска пленять простодушных читателей и завоевывать свое место под солнцем в сонме истинно одаренных. Смута, зависть и истерия всё глубже пускали свои корни в некогда мирное сообщество. Всё чаще стали раздаваться тут и там яростные вопли: «афтар выпей йаду!», «в Бобруйск, жывотное!», «где модератор?!», «тема ебли не раскрыта». И пошел френд на френда, и встал каждый пишущий лжеюзер во главе собственного словесного войска, одержимый великой силой графомании.

С тех пор виртуальному миру уже не суждено было стать прежним. Писателей становилось всё больше, а читателей всё меньше, и каждый, так или иначе, посягал на хлеб, лавры и аудиторию другого. Каждый объявил себя царем, богом и высшей справедливостью, которая с гневом праведным била скрижали с чужими законами. Только, как известно – один в поле не воин, и не достаточно владеть словом, чтобы быть писателем, а потому погрязли графоманы в своих досужих фантазиях и нагромождении лжи, заполняя пустоту пустотой собственной жизни.

Неутомимые графоманы суетились с астролябиями и транспортирами в поисках того золотого угла зрения, из которого их обыденность, сдобренная ложью, заиграет невиданными доселе гранями. Да, только труд тот, сизифов, всё реже и реже находил признание, и даже истинные перлы канули в лету, как вчерашний сон. Загрустили тогда писатели. Юмор их становился всё злее, слово тоскливей, а миры их текстов сумеречней и инфернальней. И только смутный человеческий страх объединял их беспорядочное творчество, порождая в сердцах людей одиночество, пустоты и новые приступы графомании.

Много лет прошло с тех пор и редко кто уже вспоминает наивные опасения человечества, что погибель великая придет от СПИДа, рака или экологических катастроф. Погибель пришла совсем с другой стороны. И никакой лекарь, никакой Гринпис оказался не в состоянии спасти цивилизацию от страсти к сочинительству. С младых ногтей и до последних дней своих каждый человек теперь занят лишь тем, что пишет свою книгу, которую никто и никогда не прочтет. Никто уже не тщится выжить, а лишь лелеет бессмысленную надежду найти своего читателя и оставить хоть единую букву после себя на зыбком теле бессмертия.

В начале было слово. И слово будет в конце. А каким уж будет это слово, мне, несчастному графоману, неведомо.

cнова неэпиграф

«Особа, пишущая любовнику по четыре письма на дню, не графоманка, а влюбленная женщина. Но мой приятель, делающий фотокопии своей любовной переписки, чтобы однажды издать её – графоман. Графомания - это желание писать не письма, дневники, семейные хроники (то есть писать для себя или для своих самых близких), а писать книги (то есть обретать аудиторию неизвестных читателей). В этом смысле страсть графомана и страсть Гёте одинаковы. Гёте от графомана отличает не иная страсть, а иной результат страсти.»

«Тотальная разобщенность порождает графоманию, но массовая графомания в то же время обостряет чувство тотальной разобщенности. Изобретение книгопечатанья когда-то дало человечеству возможность взаимопонимания. В пору всеобщей графомании написание книг обретает обратный смысл: каждый отгораживается собственными словами, словно зеркальной стеной, сквозь которую не проникает ни один голос извне.»


М. Кундера «Книга смеха и забвения»


Вновь я прибегаю к уловке, которая позволит мне задать одно из направлений следующего текста. И вновь Кундера. Отнюдь не потому, что я уж так его люблю, а просто свежи впечатления от недавно прочитанного. А вдохновителем моего мифотворчества стал вот этот пост.

крипта

В то лето Акиму особенно повезло, - их экспедиционная группа работала на территории крымского Херсонеса. Поселили их тогда с комфортом, не в палатки, а в деревянные бараки, в которых для ночлега были устроены довольно удобные пляжные лежаки. Сараюшки находились совсем рядом с морем, недалеко от итальянских тенистых двориков обвитых акациями, средневековых базилик, греческих мраморных колоннад и бесконечных лабиринтов древних руин.

Херсонесу более 24 веков. Он полон загадок, таит множество открытий и каждый его сантиметр это череда бесконечных находок. Каждый год над реконструкцией древнего города ежедневно работало более 10 экспедиционных групп со всего мира. Особенно в тот период археологов занимала крипта, которую датировали, как самый древний христианский храм на территории бывшего Советского Союза. Это была настоящая сенсация мирового масштаба, хоть для обывателя в этой крипте ничего примечательного и не было. Интерес к данному объекту подогревался тем, что вокруг него ходило много мистических легенд и слухов, а место расположения крипты вычислили киевские экстрасенсы. Лозоходцы уверяли, что, якобы, в этом месте сосредоточенны сильнейшие энергетические потоки и присутствует сильная геопатогенная аномалия. В результате археологи откопали выдолбленную в основании плато оштукатуренную крестообразную пещеру 4х6 метров, с разрушенным куполом и обвалившейся узкой каменной лестницей. Спустится во внутрь можно было лишь по веревке. В этой-то крипте, подвыпившие ребята постарше и оставили через чур любопытного Акимку на ночь. Шутка была, конечно, глупой. Акима достали из крипты только через 4 с лишним часа рано утром американские археологи. Они отогрели мальчика горячим чаем и даже подарили бейсболку. С тех пор уже крипту закрыли большой железной сеткой и поставили замок.

Я не знаю, что делал, думал, переживал Аким в темной глубокой пещере, похожей на склеп, но утром он не сказав ни слова, собрал свои вещи, и уехал с севастопольского вокзала поездом домой. По возвращении экспедиции, Акима исключили из кружка, за эту выходку. Далось им это не так уж легко, так как все давно привыкли к Акимке и хотели, чтобы он остался, чувствовуя за собой досадливую вину. Но Аким отнесся к допущенной по отношению к себе несправедливости с безразличием, а потому отстаивать его членство никто толком так и не стал.

шутка

В молодости недалекой от детства Акимка увлекался археологией. В то время, когда все подростки изнывали от тестостерона в пионерских лагерях, он носил фенечки от запястий до локтей, длинные патлы, перехваченные лентой и копал почву бескрайних просторов СССР от Прибалтики до Сыктывкара. Археологические экспедиции были самыми невероятными приключениями, о которых только мог мечтать советский подросток, но советскому подростку дорога в это общество была заказана. По сложившейся традиции что ли, на раскопки шли дети интеллигентных алкоголиков, диссидентов, музыкантов и внуки аристократической профессуры, которые сохранили в себе отголоски духа высокородной элиты. Аким оказался в столь избранном обществе скорей по недоразумению, но зацепился прочно, словно настырный краб. Будучи сыном официанта и медсестры он заполнил собой тот лимит пролетарского слоя, который являлся обязательным условием существования любой советской организации. Удивительно, но среди ребят Аким обрел такие неподходящие ему прозвища, как «мажор», «кент» и даже «свисток». Его долго воспринимали как неизбежный балласт и двойного агента, прежде чем смирились с тем, что Аким не отступится. Более того, такое положение вещей казалось Акиму даже в чем-то забавным; в школе его дразнили за интеллигентность, а в экспедициях – за простоту, что хуже воровства.

Вдобавок, археология занимала Акима настолько, что он неосмотрительно проявил себя, как стахановец, и что хуже - штрейкбрехер. Он вгрызался в грунт любой плотности от среднерусского чернозема, до крымского каменистого известняка. Киркой и лопатой долбя и копая от рассвета и до заката, обдирая чугунной тачкой бедра и натирая на ладонях кровавые мозоли, Аким охотился за тайнами погибших цивилизаций. Вечером же он пек блины, заваривал травные отвары от простуды, развлекал маленьких детишек и пел песни, играя на гитаре со старательностью ученика музыкальной школы. Акиму было хорошо. Он добился любви своих собратьев по раскопу, так же как и – ненависти некоторых из них, не прилагая к тому подлинных усилий. Акимку любили за доброту, сердечность, трудолюбие и смазливую приветливую мордашку. Ненавидели по тем же причинам, и потому что Аким провокационно выбивался из сложившегося стереотипа, который пытались в нем разглядеть. Все знали, что Аким в школе Комиссар класса, член Совета Друзей Октябрят (СДО), а его бабушка водила дружбу с самим Сусловым! Он словно существовал с этим штампом на лбу. Несколько раз по пьянее его, почти как классового врага, даже избили студенты археологического факультета Университета...

Потом была Шутка...

А уже к окончанию того летнего сезона, археологический кружок закрыли сверху. Вину за это большинство членов кружка с облегчением возложили на Акимку, словно терновый венок... Чего и следовало ожидать.

Но вот спустя много лет, эти люди как-то находят акимкины телефоны и звонят ему, предлагая встретится, выпить, вспомнить былое, поиграть на гитаре. Не знаю, какие чувства на самом деле движут этими совсем другими, взрослыми людьми, знаю лишь, что отказывать им Акимке бывает довольно горько. Но еще горше ему было бы встречаться с ними, пить и петь песни под гитару, вспоминая былое. Эти люди уже давно заново переписали свое прошлое, а акимино прошлое осталось всё таким же. В чужом интимном дневнике, что хранит память, он та лишняя страничка, которую проще вырвать, чем переписать и своим отказом от встречи Акимка дает своим старым знакомым согласие на этот акт собственного аутодафе, будто его и не было в их судьбе.

побег

21 год своей жизни с рождения и до августа 1991 года Павел прошагал, подчиняясь неким законам инерции, провозглашенным обществом, которое его породило. Это был славный период, наполненный свежестью впечатлений, новизной, впитываемых знаний, удивлением и бесконечной сменой ярких и запоминающихся событий.

А потом вдруг резко наступила осень и зима 1991 года, которые стали для Павла буфером, в котором уже не надо учится, но еще не обязательно работать. Родители предоставили сыну целый год безделья, для того чтобы он смог достойно проститься с "беззаботной юностью" и погрузится в рутину взрослой жизни, направляемый всё теми же законами социальной инерции.

Конечно, родители проявили опрометчивый гуманизм, позволив сыну надолго выпасть из устоявшейся муравьиной жизни и системы ценностей окружающего мира. Неосознанно родители Павла предоставили своему отпрыску шанс на выбор, которого, по сути, и быть не должно, ибо выбор в обществе всегда заранее предопределен, а те, кто его спесиво чураются, становятся изгоями и исключены из списков счастливых людей. Отец и мать были слишком интеллигентны, чтобы не знать этого, но прожили через чур долгую жизнь, чтобы сохранить столь объективное понимание очевидных вещей. Где-то глубоко в душе у них давно обосновалось смутное и горькое сожаление, которое вымарывало целые десятилетия из их жизни, как бесцельно и бессмысленно потраченное время. Они уже и помышлять не смели о том, чтобы проснуться на пороге вечного сна, но в сыне своем подспудно хотели видеть иное развитие их судьбы, а потому с жестоким стариковским эгоизмом ждали от него чуда, преданно глядя на энергичного Павла выцветшими щенячьими глазами.

И Павел действительно оправдал их невысказанные надежды. Весной 1991-го он перебрался сначала в Питер, потом - в Москву. Поменял много профессий, прошел через множество постелей. Иногда присылал родителям подарки и деньги. Однажды старики даже увидели сына по телевизору на канале МТV, что вызвало немалый переполох в их маленьком городке.

Последний раз мы виделись с Павлом почти пять лет назад. Он был печальный и усталый, говорил мало и без энтузиазма, от восхищенного вечным праздником жизни юноши осталось совсем не так уж много. Сейчас Павлу 35 и мне о нем почти ничего не известно. Хочется верить, что он счастлив и устроен. Надеюсь, он вспоминает хоть иногда, тот далекий 1991 год, когда инерция предопределения вдруг ненадолго отпустила его, а теплый сказочный "Гибралтар" увлек в "экзотические страны", маршрутом провинциального изгоя, вечно ищущего со взором горящим...

ремарка

В любовь я не верю, но буду защищать её, потому что мне больше нечего защищать.

пазлы 2

Тишина оглашала комнату. Оглушающий взрыв тишины грандиозной силы вырвал из сна двух обнявшихся на узкой кровати людей. Оба так и не поняли причину, по которой, обливаясь холодным потом, они одновременно открыли глаза посреди теплой и уютной летней ночи. Тихие, колыбельные звуки уже вновь заполнили помещение, словно накрывая их тела баюкающим и нежным одеялом.

Но сон пропал, прерванный, он уже не возвращался в встревоженный разум. Новорожденная тревога забралась под веки и прошелестела по сознанию мелкой шершавой рябью.

Анна болезненно наморщила лоб, пытаясь отогнать наваждение, но мысль, которая уже витала поблизости некоторое время, всплыла вновь и требовала сатисфакции. Анна почувствовала себя необыкновенно уставшей и на сей раз с покорностью подчинилась тому, что её так мучило. Она уставилась в темноту слепым взглядом и медленно вбирала в себя ненависть к телу того, кто обнимал её, прижимая к углу между стеной и кроватью. Так умирает любовь – думала Анна. Так она и должна умирать – внезапно и скоропостижно, - крутилось у неё в голове. От осознания этого притянутого за уши факта на душе у Анны стало неожиданно легко и покойно. Спустя мгновение женщина уже спала глубоким и крепким сном, наполненным удовлетворением собственной решимостью и неотвратимостью судьбы.

Ещё четверть часа спустя, столь ненавидимое Анной тело её любовника покинуло кровать. С трепетной осторожностью мужчина оделся и ушел в будущее, которое никогда в дальнейшем уже не пересечется с будущим Анны.

* * *

Спасает ли мир любовь, или губит его ненависть, но чаще людьми правят совсем иные чувства, которым не даны, ни имена, ни эпитеты. Мы идем вслед за этими призраками легко и охотно, не в силах противиться их эфемерному бессилию. Словно пылинка под дуновением сквозняка, наша жизнь выписывает сложный и замысловатый узор, который мы наивно принимаем за знаки судьбы, веления сердца или творение собственной мысли. В этом таинстве кроется и волшебство, и обреченность, и некий божественный замысел, который помогает нам стать такими, какие мы есть.

неэпиграф

"Литость – мучительное состояние, порожденное видом собственного, внезапно обнаруженного убожества.

Тот, кто обладает глубоким опытом всеобщего человеческого несовершенства, относительно защищен от ударов литости. Вид собственного убожества представляется ему чем-то обыденным и нелюбопытным."
М. Кундера «Книга смеха и забвения»


Это должен был бы быть эпиграф к следующему посту, но тематика моего текста и цитаты из Кундеры рознятся и следуют разными направлениями. Строчки эти послужили лишь только вдохновением, я же реализую немного другую идею.

Да и не пристало устраивать графомании разогревающие концерты, которые исполняют настоящие мэтры писательского дела. Поэтому пусть эти строки останутся здесь и рядом и отдельно от моей писанины.

дни

Прокручивая в голове прожитые дни, невольно пытаюсь найти в каждом из них хоть крупицу того песка особого сорта, который память будет пытаться сберечь до самых последних дней. То ласковое и трогательное слово западет в душу, то снежинки за окном станцуют вальс сакральных откровений. Крупа. Рачительно собираю по баночкам и полочкам эти крошечные зернышки утомительно однообразных дней.

Прикладываю морские ракушки к уху – море не шумит. Старые часы со стрелками встали – не тикают. Забываю заводить, а может, просто не хочу, боясь услышать чужой и незнакомый звук. Даже Луна в окне по ночам теперь другая, новая, пластмассовая совсем.

Гиацинт на подоконнике источает тяжелое марево приторного парникового аромата. И как только эта старая черствая луковица умудряется, каждый год прорасти таким могучим и сочным побегом? Мне бы так. А я лишь всё чахну угрюмо, как засохший бессмертник, как разлюбивший себя нарцисс.

Слишком уж часто я стал оглядываться и подводить эти бессмысленные промежуточные итоги жизни, которой и конца не видно. Бережливо лелею драгоценный хлам прожитого. Топчусь в нерешительности на пороге каждого нового дня. Стыдно.

Как бы извернуться так, что бы пнуть самого себя под зад. Вытащить бы себя за волосы из болота, лишь бы жгучий этот стыд перестал умалять то безмерно малое, что я наскреб по сусекам пресловутых прожитых дней.
С самого раннего детства меня преследовал один и тот же кошмар. Я стоял на пристани старого покинутого людьми города, а на меня по гладкой и густой черной воде двигался гигантский ржавый пароход. Теплый сырой воздух лип к коже. Небо было плотно задрапировано серой дымкой, так что свет равномерно рассеивался по всему окружающему пространству, словно не солнце его испускало, а спрятанная в гигантском матовом плафоне лампа дневного света. Вода источала сладковатый запах гнили и затхлости.

Пароход приближался медленно, но неотвратимо. И вот уже сто этажная махина безобразного ржавого железа причаливает к пристани и нависает надо мной, грозя, обрушится с пронзительным лязгом и раздавить. Момент панического ужаса сменялся осознанием того, что весь этот город, эта пристань, это небо, этот гигантский прогнивший железный катафалк служили всего лишь символом моей гибели, а сам я уже умер за много веков до этой апокалипсической сцены. С этой мыслью я и просыпался.

И, как любой сон является отражением яви, так и атрибуты этого сна, пройдя его странным маршрутом, возвращаются к человеку в новом обличии, наполненные уже иным смыслом. И вот по прошествии стольких лет, я пронес пристань из сна через все пристани моей жизни. Пристань стала символом отправной точки в миры вне жизни, вне времени и пространства. В этих мирах все земные чувства теряют значимость, и кажутся игрушечными и смешными. Всё становится суетным и бренным. Даже любовь и вера теряют власть и смысл. Только подошвами едва чувствуешь зыбкую твердь, единственную твердь во всей вселенной, которая спустя этот бесконечно долгий миг возвращает меня обратно.

Не знаю, так ли провожают пароходы, но именно так я привык прощаться со старым ржавым монстром из своего детского сна, которого в яви мне до сих пор не удалось до конца приручить.

небо

Мистер Тим Сабджект стоял, неудобно запрокинув голову и устремив задумчивый взор в ослепительную синь весеннего полуденного неба. Шею ломило. Пронизывающий ветер щипал глаза, но Сабджект, упрямо раздувая ноздри, и сглатывая, застоявшийся комок в горле, продолжал гипнотизировать манящую высь. Ему грезилось, что вот-вот феерия нахлынувших чувств позволит ему забыть о дискомфорте, и окунет в метафизический транс со вспышкой всепоглощающей эйфории в финале.

Пространство вокруг время от времени наполнялось гулом взлетающих самолетов. Небеса были иссечены снежно-туманными полосками, которые оставляли за собой эти тяжелые и уродливые стальные птенцы. Аэропорт напоминал сюрреалистический птичий базар в самый разгар миграций.

Было жутко холодно, и свежие сугробы ничуть не таились яркого мартовского солнца. В такие ясные, наполненные свежестью дни начала календарной весны Сабджект часто испытывал смутную тревогу и неожиданные приступы сладкого сердечного томления. Словно бог хотел открыть ему ИСТИНУ, или подарить драгоценнейшее знание о том, как избыть зиму не только снаружи, но и изнутри человеческих сердец. Ценность этого зыбкого предположения заставляла Тима метаться в бессильной выспренности опьяненного весной сознания.

И вот, ухватив послевкусие некогда испытанной эйфории, Сабджект примчался в Аэропорт. Куда же ещё?! Где, как не в Аэропорту человек ежеминутно бросает вызов небесам, вспарывая их безупречность, словно острым клинком – тончайшую ткань бытия. Не здесь ли уместно принять кинутый богом вызов?! Да и где, ну скажите – где, ещё, вы видели ТАКОЕ небо?

Внезапно воздух разорвал оглушающий треск, и неповоротливая железная птаха, вспыхнув, как новогодний фейерверк, рухнула километрах в пяти от Тима, разделив пейзаж точно пополам. В лицо дохнуло сухим теплом и гарью, в небо взвилась большая чернильная клякса, какие бывают в стакане воды от обмытой перьевой ручки. Челюсть Тима медленно поползла вниз, глаза часто заморгали, липкие ладони судорожно сжались в кулачки.

Выжил ли кто? Да нет... Какой там.

Неприятие. Шок. Страх. Гнев. Бессилие и ноющая жалость к тем, кто летел там, кто встречал, провожал, работал ли, или праздно шатался неподалеку, разлились безбрежной ударной волной от эпицентра смерти. Мистер Тим Сабджект сгорбился, засунул руки в карманы куртки и побрел к своему автомобилю. Где-то на подъезде к дому у последнего светофора ему всё-таки открылась ИСТИНА, которой предшествовал транс, и после которой последовала столь неуместная эйфория. Это был словно короткий сеанс мобильной связи. Словно на запрос о балансе зимнего лицевого счета, бог прислал СМС.

Зима продлилась ещё две недели.

Откровение 15

Заплеванный асфальт. Только на вокзалах он бывает именно такой. Сколько бы его не подметали и не вылизывали. Слезами ли дождей он умыт, или августовской росой – он всё тот же. И взгляд, этот мой взгляд, - как исподнее – он всегда выдает меня, предает, бесстыже вываливает навыпуск то, что положено прятать.

Сюжет из года в год не меняется, потому, как он стеной застыл в том далеком апреле, словно стихи. Словно: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.»

И вот, я в очередной раз стою на дурацкой платформе скучного безликого вокзала и провожаю банальный поезд. Пошлый вагон плавно удаляется в безвременный сумрак, и натягивая бедняжку до запредела, скребет по той единственной струнке в душе, которая, даже тогда, в том далеком апреле, не отчаялась оборваться.

Что я потерял, что – выиграл, - никогда я не решусь это итожить. Дал бы бог знамение, - дал бы забыть, дал бы хотя бы времени несколько веков. Нет, я бы не стал переписывать жизнь набело, я бы просто заменил на точки несколько опрометчивых запятых, да расставил бы пару десятков хулиганских смайликов назло всем высокомерным правилам пунктуации.

Перрон. Бездомная собака. Мы с ней беззвучно скулим, глядя в заплеванный асфальт. Ни, крикнуть, ни убежать, ни вырваться. Апогей боли. Надир страдания. Сам же мучаю себя. Что за чушь... Наконец-таки вспомнил анекдот. Купил пиво в ларьке. Пил на выдохе, словно водку. Вот и размяк каленый стальной пруток в горле, да загустел перед глазами сырой апрельский воздух. Плакал я что ли...

Глупо-то как. Ведь, на пустом месте расстроился из-за чего не понятно. Хотя нет, не на пустом. Собаку ту, бездомную жалко...

дети февраля

Предчувствие весны закрадывается людям в души, словно ловчайший из воров. Человек, даже толком ещё не понимает, что у него крадут зиму, а вор уже по частям выносит хрустальные башенки ледяных замков, торопливо комкает по карманам кружева из снежинок, потрошит мягчайшие перины сугробов. Воришке нет дела, что он оставит вас без штанов и крова, обберет до нитки. И как бы не суетились ещё сонные хозяева, предчувствие весны все равно лишит их покоя и заставит, маяться, маяться, маяться.

Всё что нажито – бренно, всё что прожито – мертво. Предчувствие весны заставит это усвоить.

Любовь ещё спит, и лишь сны её приходят к уличным кошкам. А люди хмурятся, не желая смирится, не желая умирать, даже чтобы воскреснуть. Они сетуют, что некий человек уже когда-то это сделал за них, они смущаются собственного богохульства.

Маленькая группка людей всё же отделяется от общей массы и, развернувшись, отчаянно шагает в восхитительный февраль. Туда, где всякая душевная мука выкристаллизовалась, выболела за одну длинную морозную ночь. К этим людям предчувствие весны уже больше не вломится без спросу. Да, и что оно может у них украсть? Покой их глубок и не зыблем, как арктическое небо. Странную власть получают эти человеческие существа. Они обретают способность забывать и назначать для себя любое время года сообразно сиюминутному желанию. Это их награда и наказание за непокорность. В сказках таких смутьянов часто наделяют ледяным сердцем, которое в финале непременно растопит любовь, но на поверку, сердце у них самое обычное, просто болит меньше и реже от чего-то...

суть

В другой жизни, где у меня обязательно будет совсем иная судьба и личина, вы всё равно сможете узнать меня. Мой левый глаз будет по-прежнему старше правого, слово моё останется таким же длинным, а дом мой всё также будет стоять на отшибе. Да, я и сам вас обязательно узнаю. Я всегда вас узнаю.

Мы встретимся внезапно, из-за угла. Вздрогнем, пересечемся во взаимном испуге, и, надвинув маски безразличья, разойдемся, переполненные немыслимыми догадками.

Так было всегда и останется во веки веков. Такой порядок вещей специально предначертан для меня неумолимой силой природы бытия. Того напудренного бытия, которое столь высокомерно определило моё сознание.

Я словно седьмая вода на киселе. Я как дальняя родня – и свой и чужой одновременно. Скрипнет ли камень под ногой или загудит вода на кухне в трубах – я найду способ напомнить вам о себе. Я выдам себя ненароком. Вы вдруг обернетесь, поймав меня на долю секунды краем глаза, и я замешкаюсь.

Возможно, в иной жизни я ничего не создам и не напишу. Вполне вероятно, что я окончательно разочаруюсь в иллюзиях созидания и творчества. Это не изменит сути. Где-то на краю туманов Ёжик по-прежнему будет считать звезды, попивая чай с малиновым вареньем. И значит, сказки будут продолжаться.

чтиво

Вчера, наконец, выбрался в книжную лавку, и от жадности купил три книги. В. Вульф, Г. Майринк, М. Кундера. В мягком переплете. Карманные. Дешево. Современная русская литература такой не бывает, если конечно не считать литературой Донцову и компанию. Вероятно, ново руссийские писатели ценят себя очень дорого. Не к лицу живым классикам мягкие обложки.

Ну и ладно.

Для меня теперь актуален куда более важный вопрос. Принципиальный. Когда, как и в какой последовательности начать усваивать результаты моего шопинга. Это как лекарство, принимать следует строго по рецепту, только врача вот нет. Вариант: утром - Вульф, днем - Кундера, вечером - Майринк. Это было бы наиболее логично. Но ещё логичнее читать книги по очереди. Но тогда зачем было покупать 3 книги сразу?

Шизофреник. Буриданов ишак.

некстати

Опять праздник. Огоньки, музыка, веселье. Не успело человечество морально и материально очухаться от новогодних восторгов, как вновь - нет повода не выпить. Да, и погода к употреблению высоко градусных напитков как нельзя располагает. Выдержало бы сердце. Как назло, словно укор кардиолога по городу развешены пухлые раздутые, словно от приступа ишемической болезни, сердца. Здесь задорная аритмия, и переливчатая стенокардия, и разноцветные предынфарктные варианты сердец – на выбор. Для ассортимента не хватает лишь дирижабля с гигантской цырозной печенью, парящего над торговым центром.

А впрочем, что это я о здоровье, когда надо о любви. Как, однако, некстати сказываются последствия медицинского образования. И так...

Два премилых шарика в форме сердечек украшали витрину магазина косметики. Незатейливая задумка дизайнера ко Дню Влюбленных. Золотое и красное сердце - не ново, конечно, но реклама сия и не претендовала на звание оригинального произведения искусства. Сердечки поблескивали и слегка колыхались в витрине, вызывая умиление детей, и напоминая прохожим о том, что пора раскошелится на подарок. Как-то очень органично День Святого Валентина за последние несколько лет раскрутился до радикально коммерческих масштабов. И если раньше влюбленные довольствовались вполне скромными самодельными валентинками, то сейчас счет, порой, идёт уже даже на караты.

А впрочем, что это я о деньгах, когда надо о любви. Как, однако, некстати сказываются биржевые сводки из утренних газет. Ну, так вот...

Воздушные шарики, наполненные гелием, любили друг друга так, как это делают многие неодушевленные предметы в сказках Андерсена. Они электризовались, льнули друг к дружке, медленно вальсируя вслед потокам восходящего воздуха. Шарики олицетворяли беззаботную и бестолковую радость. Любовь их была абсолютной, светлой и парфюмерно-приторной. Надувные сердца не знали ни бед, ни слез, ни горести, а лишь блеск софитов и бесконечное кружение в эйфории прекрасного и сильного чувства, которое называют любовь...

Утром 15 февраля дизайнер открыл витрину и обнаружил, что за ночь от мороза и сквозняка золотистое сердечко сдулось, и валялось на полу, словно, мятая желтая тряпочка. Красное же сердечко осунулось, но не сдалось. Дизайнер дохнул на него перегаром, взял шарик за розовую ленточку и выпустил в утреннее небо. Уже через минуту красный блестящий лоскуток, гонимый февральской вьюгой, затерялся в пасмурном низком небе.

А в прочем, я опять не о любви. Как, однако, некстати, сказывается недостаток любовного опыта. Значит, в следующий раз напишу...